- Случалось мне в тридцатые видеть нетленные мощи, - сказал Осадчий, содрав с лица респиратор и пригладив седеющий ежик волос. - Их тогда повсеместно изымали и сжигали. Так они куда как гнилостиее выглядели. Двадцать семь лет ведь лежит, и безо всякого гроба...

Именно двадцать семь лет назад, в 1945-м, прекратились нападения на людей и скот - нападения, которые слишком долго приписывали то волкам, то медведям.

Ни единого волоса на голове и теле человека не было. На груди и животе виднелись четыре отверстия, явно пулевых. Плюс рассеченная лопатой Марченко нога. На всех пяти ранах виднелась кровь - свежая, яркая. Не свернувшаяся. Женя подумал, что ничуть не удивится, если мертвец сейчас зашевелится и сядет в могиле... А то и набросится на потревоживших его покой...

Похоже, Осадчего посетили те же мысли - вытащил пистолет из-под энцефалитки, держал в опущенной руке, не выпуская раскоп из вида.

- Интересное кино, - сказал Чернорецкнй. - Тут вот лежит мертвец и никак не может сгнить. А в четырех километрах отсюда умирает старуха - и никак не может умереть. Хотя она-то как раз сгнила заживо, и патологий, несовместимых с жизнью, у нее на пяток покойников...

- Ты у нас эскулап, вот и разбирайся с патологиями, - сказал Осадчий. А мое дело - доставить это чудо-юдо, куда положено. В режиме максимальной секретности...

...Старуху можно было легко найти по запаху, даже не обладая для этого чутьем легавой собаки. Смрад, стоявший в старом опустевшем доме Ольховских, крепчал по мере приближения к единственной жилой комнате... Впрочем, не к жилой, подумал Женя, старательно дыша ртом. Не к жилой, к умиральной...

Повезло. Сегодня бабка была относительно способна к разговору - в первый раз за последнюю неделю. Но, как и раньше, ничего связного выудить у нее не удалось.